Для того чтобы взгляды, образ мыслей левой итальянской интеллигенции того времени стали яснее, обратимся к переписке лучших представителей этого поколения: Турати и Анны Кулишовой. Особенно интересны письма, которыми открыто или тайно они обменивались во время тюремного заключения, в 1898—1899 гг. Письма глубоко волнуют в обычном, человеческом смысле: столько любви, нежности, безграничного взаимного доверия, желания оказать другому нравственную поддержку, столько веры в конечное торжество движения, с которым оба навсегда связали свою жизнь. В этих двух людях, таких разных и таких близких, мы вправе видеть представителей целого поколения, нам интересны их идеи.

Однако видна и разница характеров. У Турати бывали моменты слабости, когда к нему возвращалась депрессия, мучившая в молодости, когда возникали искушения в будущем бросить политику и пожить для себя, с «маминкой» и «Анушкой». Но у Анны была поистине героическая выдержка. В письмах и при свиданиях опа поддерживала Филиппо: оба они выйдут из тюрьмы еще достаточно сильными физически и стойкими морально, чтобы вновь занять свое место в строю. В августе 1898 г. Анна серьезно заболела и написала на волю Прамполини и Биссолати с просьбой оградить ее честь: не допустить, чтобы дочь хлопотала о смягчении приговора,— это было бы для Анны величайшим нравственным оскорблением. У Анны были твердые взгляды насчет прав политических заключенных — так, она сразу предупредила начальника охраны, что ни за что не наденет тюремной одежды. Ее принципиальность проявлялась во всем. Недаром Турати писал ей: «Моя дорогая, моя бесконечно дорогая Анна, если бы я мог иметь хоть немного твоей нравственной силы, твоей героической выдержки» 3. Впрочем, и сам Турати великолепно держался на суде.

Переписка очень интересна и потому, что мы узнаем, что люди такого типа читали, как относились к искусству. Турати собирался переводить на итальянский (с французского) «С того берега» Герцена и писал Анне, что находит в этой вещи «то сочетание интеллекта и чувства, которое дает книгам душу и которое можно найти преимущественно в русских книгах — в книгах и в людях. Итальянцы, французы, немцы, когда пишут об истории и о науке, откладывают свою душу в сторону или же вспоминают о ней в какие-то моменты, независимо от развития мысли. Что же касается вас, вы чувствуете, размышляя». В переписке то и дело возникает тема книг — книги Турати в тюрьму передавала мать. Он читает Золя, Бальзака, Достоевского, Толстого, Додэ, Диккенса. И Тургенева — Филиппо любит его больше, чем Толстого. «И еще — этот томик Короленко (если я не путаю имя) — психология бедного слепца». Книги, книги — Турати не переносит «символистские акробатские штуки», не признает декадентов. Любопытно — о Гюго: «Некоторые страницы сделали меня на двадцать лет моложе. Его философия фальшива, его риторика фальшива, Еесь его интеллектуальный мир устарел на целый век, для нас все это умерло и истлело, и все-таки».