Первое письмо Кафьеро к Энгельсу, датированное 12 июня 1871 г., начинается обращением: «Мой дорогой Гражданин и Друг». В нем — уважение и нежность, абсолютная искренность. Кафьеро подробно описывает положение в Италии, настроения, условия жизни, задает вопросы, просит советов. Он рассказывает Энгельсу о том, как Мадзини в серии статей в своей газете «Рома дель пополо» («Народный Рим») нападает на интернационалистов. Они оказываются виноватыми решительно во всем, даже в том, что их «материализм» и «атеизм» погубили Коммуну. Кафьеро пишет о Мадзини: «Бедный старик не хочет понять, что его время прошло, что его идея национального единства и свободы, в свое время великая, теперь бледнеет (подобно тому, как бледен огонек свечи .в сравнении с ярким сиянием солнца), если сопоставить ее с высочайшей идеей единства, или, лучше сказать, единения всех народов, в новом общественном устройстве, основанном на равенстве и могущем быть достигнутым лишь путем освобождения труда от тирании капитала».

Энгельс отвечает большим письмом, в котором подробно и тщательно разъясняет Кафьеро положение в Интер-

национале, пишет о Мадзини: «В 1864 г. Мадзини пытался использовать наше Товарищество в своих целях, но это ему не удалось. Его главным орудием был один гарибальдиец, майор Вольф (настоящее его имя князь Турн унд-Таксис), которого Тибальди теперь разоблачил как шпиона на службе у французской полиции. Когда Мадзини увидел, что Интернационал не может служить ему орудием, он стал яростно нападать на пего и пользоваться всяким случаем, чтобы оскорблять его, но. как Вы говорите, времена меняются, и лозунг „бог и народ" уже не является лозунгом рабочего класса Италии».

Затем Энгельс рассказывает Кафьеро о разногласиях с анархизмом и о Бакунине: «У Бакунина своя собственная теория, состоящая из некоей смеси коммунизма и прудонизма; желание объединить эти две теории в одну говорит о его полном незнании политической экономии. Среди прочего он заимствовал у Прудона фразы об анархии, как о конечном состоянии общества, и вместе с тем он против всякого политического действия со стороны рабочего класса, поскольку такое действие якобы представляло бы собой признание существующего политического положения, а также и потому, что все политические действия являются, по его мнению, «авторитарными». Каким образом он надеется уничтожить существующее политическое угнетение и тиранию капитала и как он намеревается без „авторитарных действий" осуществить свои излюбленные идеи об отмене права наследования, он не объясняет».

В этом же самом письме Энгельс пишет Кафьеро: «В нашем Товариществе имеются люди всякого рода — коммунисты, прудонисты, тред-юнионисты, кооператоры, бакунисты и т. д., и даже в нашем Генеральном Совете имеются люди довольно различных взглядов». И сразу вслед за этим — категорически: «Если бы Товарищество стало сектой, оно бы погибло. Наша сила заключается в той широте, с которой мы толкуем первый параграф Устава, а именно, что все люди, принятые в Товарищество, стремятся к полному освобождению рабочего класса» 13. Затем Энгельс очень подробно пишет Кафьеро о том, как Бакунин основал в Женеве Альянс социалистической демократии и о том, что бакунисты своей деятельностью внесли раскол в ряды Интернационала.

В письме от 16 июля 1871 г. Энгельс высказывает мысли, имеющие большое принципиальное значение. Он пишет: «Благодарим Вас также за Ваше решение излагать нам факты такими, каковы они в действительности. Наше Товарищество достаточно сильно, чтобы знать подлинную правду, даже если она кажется неблагоприятной, и ничто так не могло бы ослабить его, как дутые отчеты, не имеющие под собой никакой реальной почвы. Поступайте так, от меня же Вы никогда не получите такой информации, которая хоть в малейшей степени могла бы заставить Вас видеть вещи не такими, каковы они есть» 16. Кафьеро так и поступает. В книгу «Маркс и Энгельс. Переписка с итальянцами» включено десять писем Кафьеро к Энгельсу, первое, как уже сказано, датировано 12 июня 1871 г., последнее — ровно через год, день в день: 12 июня 1872 г. Всего десять писем, и четыре письма Энгельса, адресованных Кафьеро, и всею один год, но год драматический — и для итальянского движения, и для Кафьеро лично,— и эту переписку воспринимаешь с горечью и грустью.