20 мая в Локарно Кафьеро лично знакомится с Бакуниным. Они провели вместе несколько дней в непрерывпых разговорах, и Кафьеро целиком подпал под обаяпие Бакунина, который умел увлекать людей. 12 июня 1872 г. Кафьеро пишет последнее свое письмо Энгельсу. Это — документ трагический, и, может быть, самый значительный и важный для понимания глубоких внутренних причин не только личного кризиса Кафьеро, но и мучительного кризиса, переживаемого в то время Интернационалом. 12 июня 1872 г.— ровно год, день в день, после того, как Кафьеро впервые написал Энгельсу из Италии. Теперь Кафьеро и мыслит и чувствует иначе. Его письмо к Энгельсу — настоящая «исповедь горячего сердца), горькая, сбивчивая, агрессивная. Он смешивает все: идеи и личные отношения, прошлое и будущее, он оспаривает теоретические положения «Манифеста Коммунистической партии», прокламирует свою ненависть к любым формам государства, рассказывает о приезде к Бакунину, обвиняет Генеральный Совет в авторитаризме и во всех смертных грехах, приводит знаменитое изречение «Платон мне друг, но истина дороже». И сразу за этим возникает очень личная интонация: «Во имя правды прошу Вас простить меня, если местами в этом письме стремление к ясности,— быть может, чрезмерное,— брало верх над вежливостью» 39. И — почти парадоксально — Кафьеро намерен по-прежнему писать Энгельсу, посылать ему прессу, информировать о делах Интернационала в Италии, но только. не затрагивая больше принципиальных вопросов.

Комментируя это письмо Кафьеро к Энгельсу, последнее письмо, Гастоне Манакорда утверждает, что дело не только в личном престиже Бакунина, который одержал верх в идейных спорах с Мадзини. «В такой стране, как Италия,— пишет Манакорда.— не знавшей промышленной революции и четкого классового противопоставления между буржуазией п пролетариатом, понять мысли Маркса оказывалось трудно. Письмо Кафьеро отталкивается от совершенно иной социальной действительности: Кафьеро,— это надо особо заметить — окончательно отошел от Энгельса именно после того, как прочел „Манифест44. Глобальное восстание и социальное возрождение, которые проповедовал Бакунин, воспринимались в Италии (стране, где крестьянство выражало свой протест против буржуазного национального государства в виде разбоя, т. е. еще в сапфедистских формах) легче, нежели марксистская идея классовой борьбы по примеру такой индустриальной страды, как Англия. Поэтому революционная молодежь, из мадзинистской превратившаяся в бакунист-скую, именно таким образом выражала свое стремление к социальной революции».

Видимо, Кафьеро все же колебался, отправлять ли письмо: оно пролежало у него целую неделю. Но 19 июня, прочитав закрытый циркуляр Генерального Совета «Мнимые расколы в Интернационале», он прибавляет к письму несколько яростных, полных ненависти строк и отправляет его. Постскриптум меняет все: это уже разрыв с Генеральным Советом, разрыв окончательный. В бумагах Энгельса сохранилась запись содержания его последнего письма к Кафьеро — от 14 июня 1872 г. Энгельс требует объяснения по поводу передачи своих писем в «Бюллетень Юрской федерации». Он пишет: «Мне нечего опасаться публикации моих писем, но для Вас это вопрос чести поставить меня в известность, с Вашего ли согласия или нет эти письма были переданы моим врагам. Если это было сделано с Вашего согласия, то я могу сделать лишь один вывод, что Вы дали себя втянуть в тайное бакунистское общество Альянс, которое, проповедуя непосвященным лицам под маской автономии, анархии и антиавторитаризма дезорганизацию Интернационала, по отношению к посвященным практикует абсолютный авторитаризм, чтобы таким образом захватить в свои руки руководство Товариществом; это общество, рассматривающее рабочие массы как стадо баранов, которые слепо следуют за несколькими посвященными руководителями, стремится играть в Интернационале роль иезуитов в католической церкви.

Если мое предположение обоснованно, то я должен поздравить Вас с тем, что Вы навсегда избавились от Вашей драгоценной „автономии, целиком передав ее в руки папы Бакунина. Но я не могу поверить, чтобы Вы — чистейший анархист и антиавторитарист — до такой степени изменили столь дорогим для Вас принципам, и еще менее верю, чтобы Вы могли допустить такую подлость по отношению ко мне в то время, как я относился к Вам всегда с чрезвычайной искренностью и доверием. Необходимо, чтобы Вы немедленно, без всякой задержки, дали разъяснение по этому вопросу.