Попытаемся начертить нечто вроде «идеологической схемы», чтобы лучше понять Лабриолу. Неаполитанский «жестокий урок», отход от «умеренных», углубление в пауку — был ли этот период сознательной политической пассивности тяжелым для него? Мы не знаем. Потом новый этап: радикализм. Было ли присоединение Лабриолы к радикалам искренним? Без сомнения! Все, что угодно, было в этом сложном человеке: гордость, высокомерие, «мефистофельский ум», нетерпимость. Но лицемерие, но конформизм — никогда. Его мысль зрела медленно именно потому, что он мыслил глубоко. Но, когда она созревала, он выражал ее всю, до конца, с великолепной интеллектуальной решимостью, страстно. Он порвал с радикализмом через несколько лет, когда был внутренне к этому подготовлен, и порвал бесповоротно.

Лабриола — марксист. Это — самое великое для него время, его интеллектуальный и духовный расцвет, его лучшие работы, взлет его мысли, общение с Энгельсом и с лидерами социал-демократии многих стран, его неоспоримый престиж, его влияние на итальянское движение, на того же Турати. У них были очень сложные отношения — кое-что мы писали об этом. Кортези убежден в том, что Лабриола и Турати были совершенно необходимы друг другу: теоретик Лабриола имел в лице Турати человека, умевшего переводить доктрины в «политико-практический план». Он убежден и в том, что — если говорить о субъективных заслугах отдельных лиц — само создание партии было «историческим результатом» сотрудничества Лабриолы и Турати: это их необычайное сотрудничество достойно изучения гораздо более, нежели их последующий разрыв.

А мне кажется, что самое великое в жизни Лабриолы время было и самым трагическим. Представим себе теоретика, ученого, интеллектуала, абсолютно уверенного в своей правоте. Сколько возможностей и сколько разочарований именно в этот период его жизни! Мы знаем его роль в создании программы партии, но он не приехал на съезд; до и после съезда он упорно повторял, что хочет быть «философом социализма», но не деятелем партии. Почему? Почему за 11 дней до съезда он писал Энгельсу: «Теперь практическая деятельность в Италии невозможна. Надо писать книги, чтобы учить тех, кто сами хотят быть учителями. Италия отстала от других стран па полвека в смысле науки и опыта. Надо восполнить эту брешь»8. Письма Лабриолы всегда написаны в присущей ему манере: глубокие наблюдения, сильные формулировки, категорические суждения, суровость оценок. Но ведь если после отхода от «умеренных» Лабриола мог, вероятно, сравнительно легко пережить свое отдаление от практической политики, то все обстояло совсем иначе, когда он стал марксистом и оставался вдалеке от социалистической партии. Если бы сотрудничество Лабриолы с Турати стало органичным, я убеждена в этом, очень многое внутри движения развивалось бы по-другому. К несчастью, здесь было что-то вроде психологической несовместимости: слишком разные люди, слишком велико несходство, слишком много привходящих обстоятельств, мешавших им понять друг друга.

В самые последние годы жизни Лабриола был очепь одинок и очень болен. Он неоднократно высказывался по текущим вопросам, вел переписку. Он пережил Энгельса на девять лет. Когда Лабриола умер в феврале 1904 г., Турати поместил в «Критика сочпале» некролог, не совсем обычный по тону и содержанию. Все как будто было сказано: сила ума, удивительная эрудиция, острота и орпгинальность мысли, которой были присущи самые причудливые арабески и неожиданные оттенки, и что среди итальянских социалистов нет никого, кто стоял бы на такой интеллектуальной высоте и умел бы так же точно, своеобразно и убедительно выражать современные социалистические идеи. Дальше говорилось, что сугубо критический характер таланта Лабриолы не позволял ему быть бойцом партии в полном смысле слова и принимать участие в ее практической работе, поскольку он прежде всего замечал все недостатки и неизбежную порой непоследовательность. И сразу после этого: «Но его книги и его лекции были самым действенным лекарством против того вульгарного социалистического попугайничанья, состоявшего из формул и традиционных фраз, с которыми он боролся так едко и так неумолимо» Большое впечатление производит этот некролог, грустный и сдеряланный, без риторики, отразивший — быть может, помимо воли Турати — драматизм их отношений.